Вчера в англоязычной Kyiv Independent вышел большой текст Kate Tsurkan о «Павильоне (НеСо)Гласных». Огромное спасибо. Ссылка в комментариях.
[b]
Авторка[/b] сумела разглядеть главное: не «альтернативный российский павильон» и не выставку «хороших русских», а попытку сопротивления weaponization of culture — превращению культуры в оружие, инструмент легитимации и отмывания насилия.

Павильон действительно не совсем выставка.
Скорее, это спонтанная полифония. Импровизация.

«Павильон (НеСо)Гласных» не планировался заранее. Он вырос из сопротивления тому, чего вообще не должно было быть.
Родился из серии художественных и общественных протестов против возвращения официальной России на Венецианскую биеннале.

Переосмысленные акции стали самостоятельными произведениями, к ним присоединились другие проекты и другие голоса, и возникло пространство, где речь уже шла о гораздо большем — о смысле, о войне, колониализме, политическом заключении, изгнании, памяти и о свободе человека видеть мир собственными глазами.

Не против чего-то, а вопреки.

Именно так описывает происхождение проекта и сайт мэрии Венеции — Comune di Venezia. (Ссылка на в комментариях) И благодаря мэру и городской администрации Павильон получил жизнь и продолжение.

Одна фраза из моего интервью Kyiv Independent особенно важна для меня:

“Authoritarianism ultimately seeks to control not only what we say, but what we see and how we interpret it.”

Авторитаризму в конечном счёте недостаточно контролировать то, что мы говорим. Ему необходимо контролировать то, что мы видим, — и то, как мы увиденное понимаем.

Но это распространяется шире государственного авторитаризма. Это и давление окружения — peer pressure, и конформизм, и боязнь отбиться от стаи, лишиться поддержки и тыла «своих».

Точка зрения — это буквально взгляд своими глазами со своей позиции.

Язык здесь предельно точен в своей визуальной метафоризации внутреннего мира и убеждений.

Я много думаю об этом в последние недели. И вообще.

О зрении и прозрении. О видении и ведении.

Недавно я писала о Фьораванте Сейбецци. В 1934 году, во время первого визита Гитлера в Венецию и его встречи с Муссолини, тогдашний президент Биеннале Джузеппе Вольпи хотел преподнести Гитлеру картину Сейбецци Il molo – La Salute. Казалось бы, что может быть аполитичнее: Венеция, лагуна, вода, свет, Салюте.

Но Гитлер отверг её: «Для меня это не Венеция».

Ему понравилась другая, гораздо более буквальная  Венеция.

И эта почти хрестоматийная, анекдотическая история кажется мне сегодня принципиальной.

Сейбецци не писал антифашистских манифестов. Он просто видел Венецию своими глазами.

Именно это неприемлемо любому насильнику. И именно с этого начинается сопротивление.

С отказа делегировать кому-то своё «я», передать кому-то право распоряжаться собственным зрением и видением.

И эта же тема на днях получила совершенно буквальное продолжение в другом измерении.

24 августа Port опубликовал интервью с бывшей участницей Pussy Riot Ритой Флорес. Она рассказывает, что после обыска в феврале 2023 года ФСБ угрозами ей и её семье заставила её подписать документы о сотрудничестве и работать осведомительницей.

И это ответ всем тем, кто считает искусство приятным времяпрепровождением и утверждает, что уехавшие «вещают из безопасного далека с бокалом просекко».

Убийства карикатуриста, башкирского художника Скрепецкого, вам кажется мало?

А готовившееся покушение на Верзилова? Тоже ничего?

Москва — неважно, путинская или антипутинская, в России или в диаспоре, — слезам не верит. И слова в грош не ставит. Это блатной мир «понятий», приспособленчества и нормализации насилия на всех уровнях.

Одним из первых заданий завербованной Флорес был именно список современных художников — далеко не только находящихся в России.

На каждого требовалось написать характеристику. Позже её посылали на выставки и мероприятия искать искусство и людей, которые могли заинтересовать спецслужбу.

Вы ещё помните историю сотрудничества дочери Путина с «антивоенной» галереей L gallérie в Париже? Когда её владельцы объясняли, что она просто их сотрудница и что «сын за отца не отвечает»?

И какое совпадение: её ведь тоже посылали брать интервью и общаться с бежавшими от режима художниками.

Рита Флорес тоже должна была сообщать о произведениях, выяснять связи художников, их привычки и уязвимости — информацию, которую, по её словам, предполагалось использовать для давления и шантажа.

ФСБ заставляет художников смотреть на других художников глазами репрессивной машины.

Посмотреть— чтобы завести дело. Увидеть человека — чтобы превратить его в досье.
Увидеть уязвимость — чтобы сделать её мишенью.

Ничего нового. КГБ — НКВД, ГПУ, ФСБ — делит весь мир не на людей, а на потенциальных агентов и врагов. Третьего не дано.

При этом многое в рассказе Флорес — особенно та часть, где она описывает, как якобы успешно спускала на тормозах свои задания, никому не навредила и обводила вокруг пальца кураторов из ФСБ, — вызывает у меня вопросы.

У меня, с детства выросшей в антисоветской семье, в реальности постоянного фонового присутствия КГБ и привыкшей чувствовать его нутром, здесь загораются красные лампочки.

Что это? Каминг-аут? Или информационное продолжение той же операции?

Я не знаю.

Но эта мерзкая, липкая реальность гибридной и реальной войны буквально входит внутрь европейской повседневности — и внутрь нашего Павильона.

Как писал The Art Journal в статье о Павильоне, безопасность изначально не должна была стать темой выставки.

Проект задумывался как пространство для художников, выступающих против войны, цензуры и репрессий, место, где голоса тех, кому угрожают, кого заключают в тюрьму или заставляют замолчать, могли бы вновь стать публичными.

Но обстоятельства вокруг Павильона сделали вопрос безопасности неизбежным.

Одним из тех, кого, по словам Флорес, ФСБ поручила ей «разрабатывать», был художник Павел Крисевич. После трёх с половиной лет заключения ему вновь угрожала перспектива ареста за новую художественную акцию. Флорес рассказывает, что от неё требовали сообщать, что, где и как он собирается делать и кто помогает его акциям.

Сейчас Павел живёт во Франции.

Работы Павла Крисевича тоже находятся сейчас в «Павильоне (НеСо)Гласных».

[b]Надя Толоконникова - сокураторка [/b]той части Павильона, где выставлены его работы, так прокомментировала новость о завербованной участнице Pussy Riot: она впервые связалась с Ритой после обысков в её квартире в феврале 2023 года, предложила помощь, в том числе с отъездом из России, но Флорес тогда категорически отказалась.
Как выяснилось теперь, именно в тот период началось её сотрудничество с ФСБ.
Толоконникова подчёркивает, что никогда не встречалась с Флорес лично, не работала с ней как с активисткой Pussy Riot и та не входила в круг людей, которым она доверяла. И добавляет: мир в 2026 году стал опаснее и жёстче — а значит, жёстче должны становиться и границы приемлемого.

В Resistance Imprisoned — секции нашего Павильона, куратором которой является Надя Толоконникова, — представлены произведения людей, политически заключённых в России.

Тюрьма должна не только лишить их свободы, но и сделать невидимыми, убедить, что сопротивление было бессмысленным, что внешний мир забыл о них.

Мы делаем обратное: показываем их работы в самом центре европейского культурного пространства.

И намеренно говорим не «российские политзаключённые», а «люди, политически заключённые в России».

Потому что среди них — не только российские диссиденты, но и украинские военнопленные и гражданские, представители коренных и колонизированных народов, участники национальных и деколониальных движений.

Сама российская тюрьма сегодня является картой империи. И её сутью.

Напротив, на западной стене бывшей церкви, находится Invisible Pavilion. Для меня пространственный символизм и расположение проектов внутри Сан-Леонардо вообще очень значимо.

Там видимость уже не может защитить.

Потому что речь идёт об украинских художниках, писателях, музыкантах, режиссёрах и других людях культуры, убитых Россией.

По Венеции появились афиши несуществующих выставок, концертов, фильмов, книг и лекций. За каждой стоит реальный человек. Но событие никогда не состоится:

Cancelled because the author was killed by Russia.

Я уже не раз писала об этом проекте.

Это память не только о погибших и не только об уничтоженном искусстве. Это попытка сделать видимой гораздо более страшную пустоту — произведения, которые никогда не будут созданы. Будущее мировой культуры, которого больше нет.

И именно с Invisible Pavilion начинает свой текст Kyiv Independent, называя его одним из самых тонких и одновременно сильных протестов против возвращения России на Биеннале.

У Данилы Ткаченко взгляд возвращается к ГУЛАГу — к забвению, занесённому белым снегом, под которым похоронены миллионы. Чтобы в этом белом молчании и исторической амнезии увидеть механизм постоянного воспроизводства насилия и репрессий в настоящем.

Я поместила этот проект в пространстве Павильона как введение к Resistance Imprisoned именно для того, чтобы пространственно подчеркнуть эту преемственность: как одно переходит в другое.

Об этом же — о вторжении в личное пространство, разрушении дома и попытке восстановить его через самого себя; о том, что культурное вторжение начинается гораздо раньше военного, — в противоположном углу через призму собственного опыта говорит проект украинской художницы-беженки Надии Скидан.

Рядом — стремянка с майкой, словно work in progress. Death in Venice — физическое воплощение непрекращающегося процесса критического осмысления настоящего через призму европейской культуры.
Проект Криша Салманиса и Латвийского центра современного искусства иронически обыгрывает логотип Биеннале и одновременно отсылает к «Смерти в Венеции» Томаса Манна. Здесь смерть несёт Россия — на зубцах своей кремлёвской стены, архитектурный образ которой когда-то был заимствован из Италии.

История и ирония сплетаются в многослойное и острое высказывание несогласия — и одновременно в метафору необходимости самой работы мысли. А стремянка со всеми её возможными, в том числе библейскими, ассоциациями восхождения снова возвращает нас к видению и осмыслению.

DecolonizArt / Ingrian Pavilion меняет саму оптику: вместо Кремля и Москвы как единственного центра появляются народы, территории и культуры, которые этот центр веками присваивал, маргинализировал или стирал. Вплоть до самих имён.

Рассыпанные и спрятанные глиняные буквы, из которых складывается слово Ingria, внетерриториальны. Их нужно суметь увидеть вопреки векам замалчивания, подавления и репрессий. Так же внетерриториальны память и культура.

A Little Untitled Queer Art Project, куратором которого является Nicola Bertoglio, говорит о людях, которых государство пытается вытеснить не просто из публичного пространства, а из самой допустимой реальности.

А моя Resilience to Remain построена почти буквально на необходимости пройти через руины.

И речь не обязательно только о буквальном опыте бомбёжек. Это и руины расколотых эпох, и обломки прежних, казавшихся незыблемыми представлений. Рассыпанные по полу кирпичи становятся одновременно телами, руинами и камнями преткновения — не только внешними, но и внутренними. Пройти через них предстоит каждому.

Чтобы приблизиться и увидеть.

Почти невидимые рельефы на бумаге The Inner Islands в алтарной части становятся одновременно телами, островами, ландшафтами и шрамами. Их невозможно прочитать издалека.

Нужно подойти.

Всмотреться.

Стать ближе.

Только тогда в присутствии другого, в его/ее внимательном взгляде, в отражении в его/ее глазах невыразимое — собственный опыт, шрам, память — обретает голос, получает возможность быть увиденным и услышанным.

Выставка завершается в пространстве алтаря бывшей церкви работойAltar of Reciprocal Care. Из земли под забинтованным столом постепенно прорастает трава.

Рана не исчезает.

Но через неё растёт будущее.

И растёт оно только в том случае, если его ежедневно поливать — усилием каждого и каждой.

По соседству с бывшей церковью, где находится Павильон, живёт маленький мальчик. Каждый день он приходит с мамой, въезжает в Павильон на своём самокатике и сразу бежит к алтарю, берёт пульверизатор и поливает забинтованную землю с семенами.

Для меня это, пожалуй, лучшая интерпретация моей работы маленьким венецианцем.

То же маленькое, но ежедневное символическое усилие совершают десятки посетителей, которые каждый день заходят в Павильон.

Я ещё опубликую нашу книгу отзывов — с пронзительными текстами на самых разных языках мира.

За это лето о Павильоне написали итальянский Corriere della Sera, британский The Daily Telegraph, американские The Brooklyn Rail и The Art Journal, Kyiv Independent и другие международные издания.

The Brooklyn Rail очень точно увидел его язык отсутствия, пустоты и недосказанности — искусство, которое не столько объясняет, сколько заставляет увидеть. Другие публикации говорили о риске, который по-прежнему связан с антивоенным искусством, о политических заключённых, украинских жертвах, деколонизации, возвращении официальной России на Биеннале и культурном artwashing.

И на этом фоне есть одно отсутствие, которое становится всё более красноречивым.

Полное молчание российских либеральных медиа и российской оппозиционной среды.

Nomina sunt.

Александр Плющев? Телеканал Дождь?
Mikhail Khodorkovsky? Кто там еще? The Moscow Times? Всякие живые гвозди и бесконечные хорошерусские блоггеры?

Такую личную неприязнь ad hominem (feminem) испытываете, что не можете рассказать о важном вопреки личному?

Great minds discuss ideas; average minds discuss events; small minds discuss people.(большие умы обсуждают идеи, средние умы обсуждают события, мелкие умы обсуждают персоналии)

Вы же из той самой среды, которая так много — и справедливо — говорит о российских политзаключённых, о необходимости поддерживать их, рассказывать о них Западу, не позволять Европе забывать их имена.

И вот всё лето в Венеции одновременно с Биеннале при поддержке венецианской мэрии,существует выставка, организованная нами вместе с Memorial Italia и Arts Against Aggression, где работы этих людей действительно видят европейцы.

Мы — художники, организаторы , друзья, волонтёры — всё лето по очереди сидим в Сан-Леонардо. Без грантов и огромной институции за спиной, без штата смотрителей и пресс-служб.
Вместо каникул и отпусков. Встречаем около ста человек в день и снова и снова рассказываем людям из Италии, Германии, Франции, США, Латинской Америки, Азии — со всего мира — о том, что Россия делает с Украиной; что она делает со своими собственными гражданами; что она делает с людьми, которые борются за право говорить на своём языке, за право на собственную историю, идентичность и землю — и просто за право смотреть на мир своими глазами.

Рассказываем об убитых украинских художниках.

О людях в российских тюрьмах.

О коренных народах.

О деколонизации.

О квир-художниках в изгнании.

О тех, кто сказал войне «нет» и заплатил за это свободой.

О тех, кто сказал нет вторжению в свою свободную страну, в свой дом и мир и заплатил жизнью.

И я не могу не задать вопрос: если поддержка политзаключённых и антивоенных художников действительно настолько важна, почему реальное пространство, которое ежедневно показывает их работы международной публике в Венеции во время Биеннале, оказалось практически невидимым именно для тех, кто громче всех говорит о необходимости этой поддержки?

Ответ вы знаете сами.

И это тоже вопрос зрения.
Можно не видеть потому, что государство запрещает смотреть.

Можно — потому что страшно.

А можно — потому что увиденное нарушает слишком удобную картину самого себя.

Но именно поэтому Павильон должен продолжаться.

Он должен был закрыться 7 августа — и не закрылся. Благодаря обращениям из Рима депутата Лии Квартапелле и сенатора Филиппо Сенси, последовавшему обращению к мэру Венеции Симоне Вентурини и поддержке венецианской администрации его работа была продлена вплоть до Кинофестиваля.

Павильон продолжает принимать публику.

И само это продолжение стало для меня частью его смысла. Dissense -> Sense

Потому что теперь я думаю уже не только о зрении, но и о видении.

Зрение — способность увидеть существующее.

Видение — способность увидеть то, чего пока нет.

А дальше начинается ведение: попытка придать увиденному форму и провести его из возможности в реальность.

Поэтому следующий этап — сайт, архив, каталог. Чтобы эти произведения, имена, истории и протесты не исчезли вместе с закрытием дверей Сан-Леонардо.

Я вижу «Павильон (НеСо)Гласных» как регулярное независимое событие в Венеции, параллельное будущим Биеннале.

Не российский и не антироссийский.

Не национальный и не контрнациональный.

Пространство свободы — ротируемый павильон для тех, кого из собственные государственные культурные машины оставляют за пределами кадра, пока сами используют искусство, чтобы маскировать собственное уродство и насилие.

И для этого мы хотим создать международный board — круг людей из мира искусства, культуры, прав человека и гражданского общества.
Не новый центр, определяющий, что и как следует видеть, а, наоборот, расширенную оптику — множество независимых взглядов.

Потому что задача искусства вовсе не в том, чтобы сообщить нам правильный ответ.

А в том, чтобы сохранить саму способность и право человека  видеть своими глазами и возможность говорить об этом своими словами.

Увидеть и не мочь развидеть.
Сделать видимым для других то, что видишь ты сам(а).

Увидеть то, чего ещё нет.
( в том числе выйти за рамки представлений прошлого века, когда создавалась Биеннале с ее системой национальных павильонов).

Очертания будущего.

Его зов.

Придать ему форму.

Искусство не только свидетельствует о реальности.

Оно каждый раз заново создаёт свой оптический прибор — уникальное пространство свободы взгляда и множества взглядов.

Не только и не столько месседжем. Не обязательно прямым политическим содержанием.

Красотой. Иронией. Остротой. Провокацией. Тишиной. Формой.

Тут каждый художник выбирает своё.

Искусство и художник меняют мир — и наш взгляд на мир — самим фактом своего свободного существования.

Это не десерт.
Это хлеб и воздух.

(Ссылки на все публикации в международных СМИ о павильоне в комментариях).

К музыке — самому непосредственному из искусств, говорящему с человеком напрямую, — этот «срач»(слово sratch единственный заметный русскоязычный вклад в современный англоязычный мир) отношения не имеет.

Как, впрочем, и к гуманитарному знанию.

Меня давно не поражает другое.
То что не давало покоя в 2022 и что теперь стало неоспоримо очевидно: равнодушие и эгоцентризм русской «оппозиционной « культуры и ее носителей.

Тот же сооснователь проекта «Страдариум» и один из создателей «Страдающего Средневековья», вокруг которых кипят сейчас эти музыковедческие страсти.ру— знакомый мне ещё по приездам в Москву искусствовед-медиевист Олег Воскобойников — мы вместе ходили на семинар Ольги Седаковой по Данте.
После 2022 года уехал из России. До этого преспокойно работал в «Вышке»— nomen omen, — и даже сделал там неплохую административную карьеру , потом жил где-то в Эмиратах в ожидании визы, добивался вида на жительство и работы в Милане и в конце концов получил всё, чего хотел.  Мы неплохо общались до поры до времени. Он даже предлагал мне сделать для них какой-то курс.

Я нисколько не оспариваю его квалификацию — он безусловно достойный учёный и тонкий искусствовед и переводчик.

Тем печальнее другое: пятый год живя в Европе, он с упорством, достойным лучшего применения умудряется обходить слово «Украина».
Даже война обычно остаётся где-то за горизонтом обзора. В крайнем случае это еще один повод для собственных средневековых страданий (Или страданий по собственному внутреннему средневековью) . 

Это вообще удивительная среда.
Те же люди ездят по шато хорошерусских жуликоватых интеллектуальных предпринимателей, устраивают камерные лекции у камелька для обеспеченной русскоязычной публики.
Я ещё в 2022-м в ужасе смотрела на всплывающую в фб рекламу подобных встреч — Шульман, Майзулис, другие знакомые лица — и поражалась не только этому почти совершенному искусству слияния дилетантства с узким профессионализмом — (по рецепту коктейля пропаганды 80% к  20% ), не только безумным ценам не адекватным никакой европейской реальности, которые другие русскоязычные готовы платить «своим» находясь в той самой Европе где эта культура на каждом шагу — бесплатная и естественная как воздух , но и другой способности— социального монтажа и кадрирования реальности..

За рамкой оставалось всё лишнее.
Украина. Буча. Мариуполь.

В кадре — замок, камин, хорошее вино, средневековая история, литература, искусство и приятное ощущение собственной эксклюзивности и принадлежности к европейской культуре.
(Не буду сейчас писать как эти же предприниматели получали до акции французского правительства на прием украинских беженцев, которых использовали на работах в своем шато и про их якобы «стипендии на учебу украинских детей» и в конце концов  «обанкротившуюся» частную школу Le Sallay для детей хор.ру, не имевшую никакой европейской аккредитации, но зато набравшую долгов для оплаты собственной безбедной жизни в том же шато —тоже все желающие могут прочесть в сети. )

Возможно, когда-нибудь именно по этим  «культурным продуктам» будут изучать удивительный феномен российской «антипутинской» интеллигенции.

Одно из главных свойств этой среды — помимо алчности и внеморальности—вторичность.

И железный занавес в голове.

Потому что московско-имперское сознание замечательным образом умеет сочетать провинциальность с убеждённостью в собственном центральном месте. Необразованность — с высокомерием. Вторичность — с уверенностью в первородстве.
Отсюда и странная способность выбирать вторичные темы и назначать их главными именно тогда, когда происходит главное.
И речь здесь, конечно, не о средневековой, ренессансной или барочной музыке.

Речь о способности не смотреть туда, откуда вообще родилась та цивилизация, к которой ты так настойчиво себя причисляешь.
Можно бесконечно изучать её формы, игнорируя её основания. Потреблять её культуру, не замечая её ценностей. Рассуждать о гуманизме, тщательно избегая человека.

Идёт экзистенциальная война за будущее Европы. Каждую ночь Россия убивает людей в украинских городах.
А русский интеллектуальный класс с упоением выясняет, достаточно ли хорошо некая русскоязычная популяризаторка объясняет ему средневековую музыку.
Причём даже здесь — всё тот же железный занавес.

Если вас действительно интересуют Бах, Сервантес или средневековая музыка, зачем ограничивать себя русскоязычными  опусами Захаряна или Виленской? 
Есть BBC, университетские курсы, архивы, лекции выдающихся специалистов — целая интеллектуальная культура, из которой, собственно, и вырос предмет вашего внезапного увлечения.

Да и сами «Страдариум» и «Страдающее Средневековье» (временами весьма остроумное, не спорю) во многом воспроизводят форматы, давно существовавшие в англоязычной среде.
Но присвоение чужого в русском мире — даже в его либеральной и интеллектуальной части — вообще редко воспринимается как проблема.

Холодильники. Унитазы. Территории. История. Культура. Интеллектуальная собственность…

Но особенно интересна ярость.
То, с какой яростью сейчас обсуждают курс по средневековой музыке, имеет, мне кажется, гораздо меньше отношения к музыке, но укпзаает на лежащую глубже психологическую проблему переноса.

Потому что настоящая ярость предназначена совсем другим адресатам и совсем по другим поводам.

Собственной стране.Собственной беспомощности.Собственной вторичности.Собственному конформизму.
Себе.

И поэтому нужно производить много шума.
Достаточно громкого, чтобы не слышать двенадцать часов сирен в Киеве.
Пускать в глаза достаточно интеллектуального стёба и пыли, чтобы не видеть своего отражения в зеркале истории и собственной ответственности в тот момент, когда твоя страна убивает других.

Достаточно поверхностного, чтобы продолжать считать себя частью европейской цивилизации, не задавая неприятного вопроса: а что именно ты защищаешь в ней — кроме собственного права ею попользоваться?

Потому что Россия сегодня целится именно в неё.

В университеты и библиотеки. В театры и музеи. В церкви. В книги. В язык. В память. В возможность человека спать ночью в собственном доме. Россия целится в поэтов, художников, музыкантов.

А русская  интеллигенция— не важно в эмиграции или в метрополии — на глазах проваливается в яму, которую сама же десятилетиями и выкапывала.

Яму «внеполитики».
Яму надмирного апломба, прикрывающего бессилие и безответственность.
Яму застрявшей пластинки собственной безответственности (см Лиссабоская конференция 1988).
Яму между выпестованным мифом о «великой культуре и духовности» — и расстрельными ямами под Изюмом или телами в Буче, которые всякий раз оказываются делом какой-то другой, России и каких то других россиян-марсиан

Культура отдельно. Война отдельно.Путин отдельно.Мы всегда отдельно.
Вне и над.
Ни при чем.

«Немцы ведут себя так, как будто нацисты – это какая-то чуждая раса (…), пришедшая с Северного полюса и каким-то образом вторгшаяся в Германию».
Автор: известная американская фотожурналистка Margaret  Bourke-White.
Написано в апреле 1945

Можно слушать старинную музыку, ничего в ней не понимая и бесконечно обсуждать гармонию и композиции третьего уровня..
Можно спорить о качестве её русскоязычного пересказа и ловить популяризаторов на непрофессиональных ляпах.
Можно окружить себя всеми звуками европейской культуры.

Можно подлаживаться, мимикрировать или же яростно требовать своего места в ней, продолжая оккупировать чужие ментальные территории примерно с тем же успехом, с каким Путин оккупирует украинские. Проценты успеха, кстати, тоже похожи.

И продолжать проваливаться всё глубже.

Потому что, возможно, единственный звук, который сейчас действительно стоило бы научиться слышать, — тот, который двенадцать часов подряд звучит над Киевом.
Сирена воздушной тревоги.
Поставьте приложение воздушных тревог себе на телефон. Установите любой город: Киев, Харьков, Запорожье,  Ктврй рог.

Это совсем не сложно.

Пусть оно иногда среди ночи вырывает вас из разбора хорала Баха и русскоязычных «разборок». Из культа собственного страдающего  средневековья (это довольно точный автопортрет). Из очередного важнейшего русского интеллектуального срача в фб.

Пусть непредсказуемо звучит утром, днём, ночью.

Конечно, вы сможете его выключить.

У нас, в отличие от людей в Киеве, Харькове, Одессе, Днепре, Запорожье, есть такая роскошь.
Выключить и продолжить жить , работать, спать, не боясь за свою жизнь и жизнь близких.
За сиреной в следующем такте для нас не последует смертельных взрывов.

Но, возможно, именно эти несколько секунд сирены окажутся полезнее для понимания полифонии европейской культуры — и музыки в частности, — чем десятки часов популярных платных курсов вторичных лекторов хор.ру.