В клубе МГУ на ул. Герцена в Москве я как раз перед от’ездом репетировала в вокальном кружке с педагогом эту арию. И сейчас пела, одна в целом мире (корпусе):
-Как цветок на заре-е…
И тут же -через три буквально минуты - снизу как взрыв донесся мужской разговор.
Я продолжала свободно и ладно:
-От лобзаний Авроры…
Внизу ну что-то, может, ответ:
-Вот это да. Точно да.
-Берем?
-Берем.
Забубнили одобрительно.
Я продолжала петь, свободно как одна в мире. Но вниз, для слушателей. Впервые ТАК. Как на сцене в амфитеатре. Меня никому не было видно, я стояла за занавеской. Но внизу был «Он». Моя дальнейшая судьба. Субдя, если точнее. Парни собирали самодеятельность на концерт, один был массовик-затейник, второй был его друг, алкаш без гроша. Перековерканная жизнь, наша запись в ЗАГСе за семьдесят копеек (и тех в то первое лето у предстоящего мужа не было, нам пришлось уйти из ЗАГСа и занимать у Его друзей). Он-то жил на чужие, на материны деньги, как я потом поняла. Она, как мне тоже «потом» стало известно, ему оставляла на утро на сто грамм).
Но т о г д а это была заря всей моей нищей жизни. Наше с ним будущее.
Я ни о чем не думала, что мы с мамой живем в одной комнате 15 м., и туда больше не поместить никого, и что в соседнюю комнату могут приехать (и приедут) проживать мои родные, тетя моя Вава с ее молчащей матерью, моей бабушкой, от которых я еще давно, в 9 лет, сбежала, спустилась с балкона по пожарной лестнице; Вава ведь меня закрыла на ключ в нашей вшиво-клоповной комнате - и я вышла на родной балкон и полезла резко налево, растягиваясь на руках и прогибаясь, между соседскими балконами -до пожарной лестницы и вниз. А мне, беглянке хитроумной, было 9 лет тогда.
И нам, когда п о т о м бабушке дали в Москве пенсию и кремлевскую больницу и кремлевскую столовую, т.е. огурцы и фрукты зимой, куру раз в два дня и врачей -нам с мамой дали комнату в общей с ними квартире, и маме нельзя было на кухне даже скипятить чайник (Вава восклицала «мама задыхается от вашего пара»!). Я тогда не знала как это назвать, «большевистский террор»?
Я тихо там жила, но привела ночевать нищую подругу Нину из университетского хора, ей было некуда идти (это документальный финал пьесы «Московский хор»), и ее погнала вон из нашей комнаты моя тетка Вава, и мы с Ниной поехали на Белорусский вокзал. И я спросила уборщицу,где вот нам с подругой переночевать, а та меня спросила «Вам на время иль на час?».
Но тремя годами раньше, спевши в доме отдыха за занавеской арию «Открылася душа как цветок на заре», я бесстрашно спустилась, понимая, что это «навстречу судьбе» - и встретила его, эту свою судьбу, высокого королевича, безработного алкаша с киношным лицом профессионального прибалтийского шпиона.
Вся эта «субдя» кончилась тем, что я потом в Москве выкинула паспорт с брачным штампом и получила чистый. С которым и вышла замуж за моего дорогого Женю. Будущего отца Кирилла.
Я как сиротка (мама уехала учиться на пять лет) искала свою дорожку с малых пяти лет, просила милостыню, пела по дворам и читала наизусть «Портрет» Гоголя, проникала в цирк и в театр без билета, так и дальше шло: я устроилась на работу в Москве, на Всесоюзное радио, и где? В городе Петропавловск в Казахстане! Куда приехала из степного городка Булаево в радиокомитет по просьбе местного журналиста : давать интервью о строительном отряде МГУ, в котором я лето проработала. И это мое выступление ( я даже пела там на радио под взятую с собой свою семиструнную гитару студенческое «Вхожу эт/я в пивную) - и его услышал находившийся там же на радио в Петропавловске корреспондент Всесоюзного радио Константин Арди!
Фантастика советского времени, когда на работу на радио мне было не попасть! Я даже членом партии не состояла. Но я как автор и исполнитель студенческих песен понравилась хорошему журналисту Арди. На него повлияло мое интервью о студенческом отряде МГУ. И он, приехав в Москву, рассказал об этом диве (обо мне) своей жене, Александре Владимировне Ильиной, которая заведовала на Всесоюзном радио отделом культуры! И с января 1962 года я стала корреспондентом Всесоюзного радио в отделе культуры у Александры Владимировны Ильиной, жены Константина Арди.
Меня там, в «Последних известиях», сначала встретили неоднозначно. Ее Арди привез из Казахстана, видали?
Но в качестве нагрузки меня попросили провести политинформацию! Коллектив проверял новенькую. А я что? Я читала по-польски, купила в киоске журнал «Пшекруй». А там было напечатано интервью известного в СССР художника, члена компартии Франции, испанца Пикассо.
И он как раз сообщал, что вышел из компартии Франции. В знак протеста.
И это интервью я без тени сомнения, как родным, пересказала коллективу Всесоюзного радио!
Народ, к моему удивлению, меня сразу тоже принял как свою. За храбрость и за Пикассо, он сразу стал нашим человеком. И никто не послал в госбезопасность на меня жалобу!
Так что в январе я стала корреспондентом Всесоюзного радио. В этом Радиокомитете в разных редакциях, а также в журнале с пластинками (откуда меня, конечно, выперли за тексты) я проработала 13 лет.
И больше уже нигде в штате я не состояла. Стала переводчицей с польского, этим и зарабатывала. Воспитывала детей. Писала рассказы и романы, даже пьесы, но меня не печатали и в театрах не ставили.
Но меня вдруг приняли в Союз писателей. Сидела приемная комиссия, обсуждали личные дела, перебирали данные кандидатов, скучали, а потом член приемной комиссии, драматург Самуил Алешин, свой человек, взял и спецово прочел принесенную с собой мою сказку. Все заржали и меня приняли, хотя так не полагалось. И мы с детьми поехали в Дом творчества, мы завтракали и обедали и ужинали, там все писдети играли под водительством Феди, он ставил с ними спектакли, и мне можно было спокойно работать, так как нас кормили, это раз, и дети ко мне не лезли, два.
А потом -спасибо Горбачеву - началась Перестройка. Стали печатать мою прозу и играть мои пьесы.
Сейчас они тоже пока что идут в московских театрах.
Правда, недавно руководящие театральные органы забеспокоились как-то. Вчера какая-то женщина весь день официально звонила. Просила явиться. Пока что в театр.
Женщина, мне 87 лет. Я и на улицу уже не являюсь, только езжу на такси к врачам. Также я езжу на машине на свои концерты, вот скоро снова выступаю как исполнительница.
Все уже забыли, что я пою песни на свои слова. Правда, певиц в таком возрасте (я родилась в 1938 г.) осталось мало или вообще. Или они остались, но не поют. Поем только мы с младше меня Вероникой Долиной.
А у меня пока есть голос, 2,5 октавы, довольно сильный; слух в правом ухе недавно снова появился, я ездила к отолору, он прочистил ушко. Такие подробности жизни.
Чего делать не надо, я не делала, я не пила спиртного никогда. Лет пятьдесят не ем мяса. Иногда только вареную рыбу.
Сейчас морозы, я не гуляю. Вместо этого хожу пешком по лестнице. Один или два пролета. Занимаюсь с профи-физкультурницей дома по часу в день.
А вот пишу строго по ночам. Сейчас 7 утра. Эвон скоко написала.
У каждого есть свои недочеты.
И именно это «недо» я должна как Симон-летописец восполнить.
НЕДО
А пока я вышла в 20 лет в Риге замуж, мне надо было возвернуться не то что в Москву, но и в МГУ, где занятия уже начались.
А это мама все мне не присылала денег на поезд Рига-Москва. Типа вдруг все само организуется.
Не организовалось! Я приехала на фак, а там пусто. Все уехали на картошку! Как-то о том узнав, я упрямо села в кузов грузовика, направлявшегося из Москвы в ту деревню, где доблестные студенты журфака без меня собирали под дождем картошку!
Приехала, заночевала на полу той избы, где к утру мои картофельные сборщицы-однокурсницы поднялись от криков, и с ранья (с 6 утра) я вышла с ними вместе в грязь, в поля, под струи дождя, выбирать из мокрых комьев земли - голыми руками - грязную картошку. Причем нас сопровождали очумевшие от вида согнутых тел местные собаки. У них была свадебная, видимо, пора.
Кароч, я заболела. t 37,8 . Меня с температурой отправили виесте с двумя однокурсницами в кузове грузовика в Москву. Хорошо еще, что это был крытый грузовик! Хлестал ведь дощь!
В Москве я вызвала врача, она померяла мне t, 37,4. Я позвонила на фак, но там мне сказали , что нужна справка из поликлиники МГУ! Поехала туда, но там, пока я добралась, врач уже кончила прием. Через день t 37,4 уже зафиксировали в поликлинике МГУ.,но на факультете встал вопрос: а почему ты опоздала на занятия?!? Не первого сентября появилася? Все слова, что пока еще занятия и не начались ведь, не были
приняты. Мне грозило отчисление. Я в панике позвонила в Ригу. Свекровь послала меня к своей московской невестке, к доктору. Договорилась с ней. Невестка ее уже не работала в больнице, но связи остались. Я посетила ее больная. А был какой-то праздник у нее, и я со своей бледностью и худобой привлекла внимание мужских гостей: блондинка молодая! А муж этой хозяйки оказался, по словам моей свекрови, музыкант джаза Утесова, господи. И я, худая молодая блонд, была увлечена рукой хозяйки подальше от гостей в недра квартиры и так и быть, завтра подлежала госпитализации в горбольницу. Где недавно и работала эта жена музыканта джаза Утесова. Ее, правда, уволили, но она теперь работала в группе по изобретению средства от клопов! И она меня устроила в свою бывшую больницу вмиг!
Это было решение всех проблем: моя t 37,4, сбор картошки под дождем, опоздание на занятия в МГУ оправданы ее диагнозом! Я больна!
# #. #
В этой б-це я пролежала 4 месяца. Я обрела тушу и неспособность читать. И диагноз той жены утесовского музыканта, врачихи, «арахноидит». Воспаление оболочки головного мозга. И я пропустила зимнюю сессию.
Впоследствии врач в другой больнице высмеяла такой антинаучный диагноз и сняла его. То есть в изначальной больнице я лежала 4 месяца с ошибочным заболеванием! А там были и полностью парализованные, лишенные речи, страдальцы, и целая палата детей.
Но я каждые два дня писала письма моему мужу -как тяжелобольная. Хотя диагноз у меня был легкий -«опоздание на картошку». Правда, мой организм каждый день выдавал t 37,4. И врач упорно искал диагноз - и нашел: воспаление мозговых оболочек. Арахноидит! Оболочки, наверное, есть у каждого органа, как без этого.
Тут еще и муж меня в больнице навестил и сразу бросил, я же стала больная и толстая.
Я вернулась на факультет, но у меня были одни долги: несданная сессия и курсовая работа. Я написала их почему-то две: молодая юмористика в журналах 20-х гг. и теория юмора. В разряд молодых начинающих юмористов у меня вошли неизвестные М.Булгаков, И.Ильф и Е.Петров.
Теорию юмора я сочинила за ночь на 30 страниц. Может, этот текст на факультете журналистики не выбросили… или да. Но мне надо было и декабрьскую сессию сдавать, я ходила по экзаменаторам в учебную часть или к ним домой. В общем, это было заполошное время, но тут же началась и весенняя сессия. Пятый курс. Я сдавала вместе с однокурсниками, у них были тетрадки по билетам, а у меня ничо. К последнему экзамену по истории журнализма я пришла ничего не зная. Ни-че-го. И вытянула билет по газетам Пермского края, но 20-х гг.!
Я очумела. Это почему я должна знать то, что никому в мире не известно и не нужно?
И, очумевши, я произнесла скандальную речь. Я обвинила руководство факультета в том, что нас, целый курс, учили хрен знает чему! Нас не учили к а к писать, потому что наши преподы и сами этого не знают, никто из них не профи! Не авторы статей! Не газетчики!
Я орала минут десять и в заключение брякнула, что ухожу из журфака московского университета ничему не научившись!
И вышла из аудитории треснув дверью. Пошла в слезах и села в пустой аудитории.
Нет, я на факе научилась искусству стенографии, т. е. этим значкам. И быстро все забыла. Научилась печатать на машинке со средней скоростью. Все это был первый курс. Остальное в ж.
С холодной душой я вошла в эту аудиторию за двойкой. Я не закончила этот хреновый фак. Сейчас меня выкинут.
Но те семь преподов, что меня услышали, они испугались, видимо. Они и правда не были профи, журналистами. Гнать их всех надо было.
А журфак уже пережил пять лет назад похожее восстание выпускников. Почему нам, первокурсникам, и ввели предметы «машинопись» и «фотодело». Что не меняло ничего. Фотодело у нас вел нимало не фотограф, а за машинки мы все сели и так.
Кароч, неожиданно мне поставили трояк.
Я завопила и выскочила вон!
И с тех пор Засурский, тогда новый декан нашего фак’а, приветливо со мной где попало здоровается.
