Вообще же очень познавательно почитать итальянские (даже за вычетом очевидных троллей и ботов) комментарии к любой новости итальянских медиа об Украине и сравнить с аналогичной новостью и комментариями британцев, скажем, на BBC. И почему-то сами собой отпадают исторические вопросы: почему Британия породила Черчилля и победу во Второй мировой, а Италия — фашизм, Муссолини, «чёрные рубашки» и альянс с нацизмом и Гитлером.
Но вернёмся к Донбассу и другим суверенным украинским территориям, которыми так щедро распоряжается европейский обыватель и хор.ру.
Попробуйте задать им вопрос: что значит «отдать»? И что будет не с территориями, а с людьми, которые там живут?
Не хотите ли вы вместо сопротивления и вызова полиции просто мирно отдать вломившемуся к вам в дом насильнику и грабителю, убившему часть вашей семьи, изнасиловавшему вашу жену или дочь и вынесшему уже ваше фамильное серебро и часть библиотеки, одну из комнат с кем-то из оставшихся в живых членов вашей семьи, проведя мирные переговоры за чашечкой кофе на собственной кухне? Будете ли вы спокойны за членов вашей семьи и будете ли сами чувствовать себя в безопасности?
Обычно на эти вопросы слышится мычание, а дальше — набор демагогических геополитических штампов и абстрактных клише: продолжать прямую аналогию с собой и своим домом почему-то никому не хочется.
Особенно трогательно это у хор.ру, кричащих на всех углах о том, какие ужасы творил с ними режим, как они с ним боролись и пострадали, но почему-то никак не помогающих украинским вооружённым силам, сражающимся реально с этим режимом, и с чрезвычайной лёгкостью отдающих этому режиму украинцев с оккупированных территорий. Интересно, почему? Давайте угадаем с одного раза.
Недавно в Украине вышло страшное исследование.
О том, как системно производится насильственная русификация на всех уровнях. Как никакой другой возможности физического выживания у людей не остаётся.
Главным инструментом контроля на оккупированных территориях становится системное насилие: уже в первые недели после оккупации начинаются массовые и выборочные репрессии — людей хватают без объяснений, держат в подвалах или даже в вырытых в полях ямах, через которые в некоторых местах проходят практически все мужчины, при этом обыски проводятся демонстративно и жестоко, чтобы запугать всех; одновременно создаётся атмосфера тотального страха и недоверия — формируется сеть доносов (в том числе ложных), разрушаются социальные связи, люди боятся говорить даже с близкими, а дети используются как информаторы против собственных родителей, получая за это мелкие «бонусы» и ощущение власти.
В ряде регионов усиливается хаос и безнаказанность, особенно в сельской местности и прифронтовых зонах, где действуют дезертиры и военные, фактически не подчиняющиеся никакому закону.
Параллельно идёт постепенная интеграция территорий через бюрократию и принудительную мобилизацию — сначала через «мягкие» формы службы с поощрениями, а затем через втягивание людей в войну, в том числе против своих же; за несколько лет это приводит к глубокой русификации, при которой население начинает функционировать в едином административном и идеологическом пространстве, хотя даже при этом оккупационные власти вынуждены опираться на завезённых из россии людей, не справляясь только за счёт местной коллаборации — и всё это вместе даёт ответ на вопрос, что происходит с обществом, когда приходит россия.( подробнее ссылка на исследование в комментариях)
И здесь я хочу неожиданно вернуться к бурным дискуссиям о недавнем «Оскаре» школьному учителю Павлу Таланкину за документальный фильм об идеологической милитаризации и промывке мозгов детям в российских школах.
Но совершенно под иным углом.
На днях один автор, пожелавший остаться анонимным, назовем его Р., прислал мне текст своей замечательной статьи. Не приводя её целиком, процитирую отрывки и отмечу основные моменты — которые полностью проглядели как яростные критики, так и горячие сторонники этого фильма и «Оскара». А это и есть главное.
Действие фильма происходит в маленьком городке Карабаш — но мало кто думает о нём как о городе, который сам по себе является метафорой.
«Карабаш - для русского уха, возможно, ничем не примечательное название. Как и большинство топонимов челябинской области, как впрочем и сам Челябинск. Но этот топоним, Карабаш, с башкирского переводится как “черная голова”, когда то носила близлежащая гора.( Вообще, у башкир издревле принято давать топонимы отдельным горам).
Когда-то это были башкирские земли: рядом течёт Сакелга — «оберегаемая река», вокруг — Аргаяш, Кунашак, Тургояк. До XVIII века здесь жили башкиры, а ещё в XX веке эти районы входили в Башкортостан.»— пишет Р.
Административное перераспределение (один из излюбленных приемов колонизаторов) лишило регион образовательной автономии: исчезло обучение на родном языке. Затем пришла промышленность — медеплавильный завод превратил территорию в зону экологической катастрофы. Река Сакелга стала мёртвой, земля — отравленной. «Оберегаемая» превратилась в уничтоженную.
Перед нами классическая колониальная модель:сначала — изъятие субъектности,потом — эксплуатация ресурсов,затем — перепрошивка человека.
Именно в этом пространстве, на этой выжженной колонизацией и репрессиями земле, появляется у Таланкина фигура учителя истории Абдульманова.
По происхождению — башкир, по назначенной и интериоризированной социальной роли — проводник имперской идеологии.
Он говорит о значении истории, но живёт в месте, где история его народа стёрта.
Он не помнит ее и сам.
Судя по фамилии и отчеству, Павел — и есть образец очередного поколения стёртой национальной башкирской идентичности. Отец, по всей видимости, носил имя Шейхислам — весьма типичное для башкирского населения.
Кстати, всемирно известная модель Ирина Шейк, которую недавно выставили рекламой РФ на фестивале Сан-Ремо в Италии (КМ), родом из Челябинска, также имеет настоящую фамилию Шайхлисламова.
Однако отец или мать дали сыну русское имя Павел, что уже говорит о том, что они не видели в нём продолжение башкирской идентичности и, несмотря на неблагозвучность сочетания с типично тюркской фамилией, предпочли дать русское имя.
Возможно, Павел сам поменял своё имя уже в зрелом возрасте. Кстати, в фильме прозвучало, что к нему на собрании обращались «Павел Александрович» — видимо, некоторым коллегам даже отчество Шаихович вызывает раздражение своим нерусским звучанием.
И таких примеров можно привести тысячи. Тысячи отказов от собственной идентичности. Вполне закономерное и типичное явление. Сегодня, да и в прошлом, многие фамилии остаются, а вот национальная идентичность — нет. Урусовы, Юсуповы, Мурзины, Карагановы и т. д.
(Как мы знаем, многие из этих фамилий носят одиозные представители современной РФ (Караганов) или же борцы с Путиным с такой же стёртой идентичностью и имперскими представлениями (Кара-Мурза) (КМ).
Цитирую статью Р. дальше:
«…этот процесс, его масштабы трудно выявить в полном объёме. Миллионы мистеров Никто. Миллионы не знающих ничего о собственной истории, живущих в мифах и готовых воспроизводить таких же, как они сами — Мистеров Никто, отождествляющих себя с победителями, а не с жертвами собственного безумия. Не рефлексирующих и не способных осознать своё прошлое, даже если тыкать лицом в могилы их предков, миллионов сгнивших и убитых в ГУЛАГах, заморенных голодом, — им хочется жить, будучи Mr. Nobody.
Именно эти люди разделяют имперские нарративы, в том числе устами Путина. В этом смысле Путин и состоит из таких вот Никто — людей, не принимающих реальное прошлое, не рефлексирующих, живущих в плену имперских нарративов, не способных принять свои ошибки и не способных к покаянию. И да, вопрос, который интересовал западных журналистов 25 лет назад — кто он, мистер Путин? (Who is Mr. Putin?) Ответ на поверхности — Mr. Nobody».
Конец цитаты.
Да, это и есть «Мистер Никто» — человек без исторической памяти, без преемственности, без связи и знания собственной культуры, с заимствованной, замещённой имперской идентичностью.
Россия на протяжении не только путинских десятилетий, а веками не просто создаёт таких людей — она их поощряет.
Сейчас , например , этой же территории это происходит через социальные и материальные бонусы — например, раздачу жилья от «Русской медной компании», которая одновременно продолжает разрушать территории, включая проекты в Абзелиловском районе у хребта Кырктытау, — пишет Р.
Украинское исследование показывает: на оккупированных РФ территориях действует ровно та же модель, но в ускоренном темпе и в ещё более жёстком виде. Все репрессии, депортации и русификация как в ускоренной съёмке с удесятерённой интенсивностью происходят в течение месяцев.
В ход идёт всё.
Сначала людям навязывают российские паспорта. Без них — нет работы, медицины, выплат. Невозможно совершить ни одного повседневного действия. Бизнес вынуждают переходить в российскую юрисдикцию.
Но особый акцент снова делается на детях и школах. Похищенные украинские дети, переданные в российские семьи или отправленные в милитаризированные лагеря, — лишь самая видимая часть айсберга.
Школы становятся не просто центрами идеологии. Это инструмент давления: шантаж, угрозы изъятием детей за отказ от сотрудничества или сохранение украинской идентичности. Детей используют как информаторов — «операция Павлик Морозов» продолжается второе столетие.
В Херсоне родителям угрожали забрать детей, если они не отправят их в школу. В Мелитополе директоров школ похищали.
Таких примеров — тысячи.
Похищения, «подвалы», пытки — системный российский инструмент. Такие места, как донецкая «Изоляция», становятся символами террора: любой человек понимает, что может исчезнуть без следа и следствия.
Разница только в скорости.
Внутри России это заняло десятилетия и века.
На оккупированных территориях — месяцы.
Террор это не просто метод запугивания. Это сознательно рационализированная Россией модель ускорения колонизации.
Столь же чудовищная в своей расчетливой рациональности как эшелоны и печи.
Но вне зависимости от скорости логика одна:лишить опоры,сделать зависимым,запугать,навязать новую идентичность,вознаградить лояльность.
Повязать всех соучастием.
Сформировать один и тот же тип человека-болванки.
Человек, который молчит, потому что боится. Соглашается, сначала потому что иначе нельзя, потом —по привычке, а затем и вовсе перестает ощущать противоречия и СВОй собственный конформизм.
Именно этот даже не стокгольмский, а московский синдром мы сейчас видим у оставшихся, казалось бы в прошлом адекватных с антивоенной и антипутинской позицией, друзей, знакомых, бывших коллег. Сначала запрети слово «война», окружи его молчанием, замени на безличную аббревиатуру— и пожалуйста, не прошло и четырех лет…
Язык тут играет огромное значение. И тот полуприличный анекдот про «ж..», которая есть, а слова нет—— обнажает этот механизм.
Русификация начинается с языка. Язык это дверь или окно. Она заходит через язык. Но русификация это не только про язык. Это про саму возможность говорить от первого лица. Быть собой. Это про производство человека без голоса. Человека, потерявшего связь с собой.
Именно из таких людей и складывается империя. Не только сверху вниз. А изнутри. Как только эта система достигает своих результатов, она становится самовоспроизводящейся. Империя и ее оптика воспроизводится автоматически и неосознанно привычно на уровне семей и домашнего воспитания.
С каждым следующим поколением мистеры и миссис Никто воспроизводятся всё легче. Опять-таки — есть исключения. И на уровне отдельных личностей, и на уровне резистентности целых народов.
И в этом смысле Украина — уникальный пример.
И своим нынешним героическим сопротивлением она катализирует этот процесс повсюду.
Российские власти это поняли и всполошились. Привычно подавляя народы, языки и идентичности и репрессируя всякие ростки самосознания, видя в деколонизации огромную угрозу (недаром активисты жесточайшим образом преследуются, даже самые мелкие организации немедленно объявляются не просто «нежелательными», а террористичесеии и всё это —при информационной неподдержке москвоцентричной оппозиции, по возможности замалчиваются), они пытаются всячески оседлать и апроприировать эту повестку.
И нынешняя Венецианская Биеннале тому пример. Мало застолбить присутствие страны-террориста. Нужно ещё легитимизировать колонизатора.
Очень симптоматично в этом смысле заявление спецпредставителя президента РФ по международному культурному сотрудничеству Михаила Швыдкого, который в интервью о Биеннале газете Коммерсант сказал:
«Очень показательно, что те, кто, так сказать, сопротивляется нашему участию, кидаются на то, что это “русский проект”, проект России. Это так. Но, знаете, когда-то Достоевский писал о “всемирной отзывчивости” русской литературы. И вот этот проект именно о всемирной отзывчивости. Мы соединяемся с этногруппами и этноисполнителями разных стран, чтобы показать многообразие и единство мира одновременно».
Манкурты — любимые персонажи империи.
В программе российского павильона фактически происходит присвоение деколониального дискурса: заявляя о «разнообразии традиций России» и привлекая художников, связанных с коренными и региональными культурами, проект игнорирует тот факт, что эти культуры формировались в условиях колонизации, репрессий, насильственной ассимиляции и системной русификации как в Российской империи, так и в советский период.
И все это используется именно как операция маскировки кровавой колониальной геноцидальной войны против Украинской государственности, независимости и идентичности.
При этом , повторю, внутри самой России представители коренных народов, региональные активисты и деятели культуры, поднимающие темы колониального прошлого, языка и культурных прав с усиливающимися в геометрической прогрессии репрессиями, которые замалчиваются не только властями, но и фактически игнорируются так называемой «оппозицией».
И спользование этих культур в официальном государственном павильоне есть очередная манипуляция, фальшак. «Кукла» (нарочно употребляю этот блатной термин) — карманная декоративная имитация «деколонизации», выпуск пара, чтобы подавить реальную опасность для империи. Создание паразита-пустышки, которая на деле обслуживает те же имперские структуры, исторически подавлявшие эти народы и языки.
Дополнительно это усиливается включением в программу артистов из Латинской Америки и Африки, чьё участие призвано поддержать продвигаемый российскими властями нарратив о «борьбе с западным колониализмом»; особенно цинично выглядит участие, например, диджея Diaki из Мали — страны, где с 2021 года действуют связанные с Россией наёмнические структуры, включая группу «Вагнер», причастные к многочисленным преступлениям против мирного населения.
Продолжая добрые советские традиции «дружбы народов» (в ГУЛАГе), они стремятся сделать представителей колонизированных и репрессированных , подвергшихся дискриминациям, депортациям и геноцидам наррды—частью своего культурного экспорта. Как и традиционное с советских времен паразитирование на африканских и южноамериканских постколониальных травмах.
Тема эта бесконечная.
Об этом и о многом другом мы продолжаем говорить на нашем курсе «Россия и деколонизация: введение». Курс идёт уже третий год. Записаны десятки лекций, свидетельств, круглых столов представителей и представительниц коренных колонизированных народов России, международных экспертов — историков, исследователей, активистов и журналистов.
В этом семестре особое внимание уделено связи мизогинии, шовинизма и колониализма, а также феминизму как одной из форм ментальной деколонизации.
Сейчас начинается мой модуль «Колониализм и культура». За четыре занятия почти невозможно вместить эту бездну, но хотя бы назвать своими именами основные факты и явления — необходимо.
Осознание и распознавание этих механизмов — не только вовне, но и в себе самих — необходимо для эффективного сопротивления и для иного будущего.
Деколонизация начинается не с карт (во всех смыслах), которые так любят «трампутины» и прочие диктаторы крепостного и пещерного права на насилие, а с освобождения ментального пространства. С внутреннего освобождения.
Только так — а вовсе не под сиянием софитов «Оскара» и не в противопоставлении и созависимости с имперскими путами и «путиными» — любой мистер и любая миссис Никто может стать Кем-то и обрести собственный, неповторимый голос.
Выбор внутренней свободы — это свободный выбор.
Оккупация приходит извне. Свобода и сопротивление изнутри.
