Жителей, которые уже никогда не будут тут жить.
Жителями они были до того, как их убили.
Валяющийся на обочине велосипед вместе с его хозяином. Тишина.
И только тарахтение мотора, который везет нас вместе со свидетелем-смартфоном через Бучу.
4 года.
Кажется , что вчера.
Над Венецией покрикивают чайки.
Перед мостом на площади золотодеревщик Альберто вытаскивает своих резных ангелов и мавров.
В баре позвякивают чашечки. Марко допивает кофе, стоя на солнышке.
Такса Лаки приветствует нашего пса. Старушка-соседка в окне напротив выставляет подушки на просушку.
«Пьют, едят, идут себе куда-то, окна открывают, как вчера…» У-Х Оден
Буча. Улица. Подтаявший снег. Лежащие вдоль дороги убитые люди.
Развидеть это невозможно. Забыть тем более .
Вчера я была в редкой для себя русской компании— это не моя компания, но была годовщина —день рождения ушедшего человека, с которой нашу семью связывали десятилетия и поколения.
Читали стихи.
Клара Страда (Янович)
Ей исполнилось бы 91. Она еще успела отметить свое 90 летие.
Целая жизнь .
Вот я ещё совсем девочка в подмосковном Переделкине на пастернаковской даче, где я выросла.
А вот уже та же Клара сидит у нас в саду и рассказывает моей младшей дочке о балете,
которым та занимается: о литературе и как-то плавно и легко перключается на то, как надо доить коров .
Вся жизнь легато. Лишь смерть всегда стаккато.
Семь лет назад 1 мая 2018 не стало ее мужа стало дорогого Витторио Страда.
Славист, переводчик,интеллектуал. Человек-имя в Италии.
Человек большой и сложной - и, как всегда с такими людьми, часто противоречивой жизни ума и сердца.
Помню его на заре моего детства-юности.
Как он появлялся в Москве, потом был директором института культуры при посольстве.
Помню , как проникновенно и лично говорил о Пастернаке в Милане в «Feltrinelli» на конференции встрече,посвящённой 50летия «Доктора Живаго».
Помню,как спустя несколько лет он позвонил вдруг в  очень тяжёлый для меня день ,
с невероятным энтузиазмом и теплотой, отзываясь о рукописи моей будущей книги «Следы на воде».
Предлагал даже издать ее в будущем в Adelphi….
Он был одним из первых ее читателей.
Как выступал на открытии моей большой выставки в палаццо Zenobio.
Как писал предисловие к нашей книге сборнику современной поэзии с моими офортами иллюстрациями.
Как он говорил и как умел слушать.
«Мы ещё за это выпьем» —говорил он по разным поводам, возвышаясь над террасой своего дома на Джудекке, словно паря на черепичными крышами всея Венеция.
Семь лет спустя за ним ушла его преданная жена и верная коллега Клара Страда Янович.
Вчера, повторюсь, ей исполнилось бы 91 год.
Человек потрясающей биографии, прошедшая путь от сибирской деревни до филфака МГУ,
где она и встретилась с молодым итальянским славистом Витторио и вышла за него замуж — вопреки всем препонам чинимым советской властью.
Она была очень сдержанным, требовательным к себе и к другим человеком. 
Невероятно стильной женщиной.
И преданной женой (помню, мы как-то отдыхали вместе в горах в Сан Кандидо, где у них был загородный дом, мы с подругой и с нашими тогда еще совсем небольшими детьми поселились неподалеку. Витторио и Клара проводили с нами часть времени, а в остальном работали над новой книгой Витторио.
Неожиданно выяснилось , что Клара забыла одну страницу машинописи.
Казалось бы, можно было бы и отложить редактуру одной странички из сотен. Но не такова была Клара с ее гипер-обязательностью и перфекционизмом , особенно когда это касалось дел Витторио.
Она молча собралась. Надела городское: шляпку, пальто, бусы, взяла сумочку и попросила отвезьи ее  назад в Венецию за недостающей страничкой— дорога занимает три часа ….
Она была  потрясающей рассказчицей и опубликовала интереснейшую автобиографию по-русски и по-итальянски о своем сибирском детстве и далее со всеми остановками ее невероятного для человека ее года и места рождения пути.
В ее рассказы умещались и самые невероятные истории других: 
биографии такие же длинные,  как тот перрон далекого казахского полустанка, куда молодых студентов отправили «на картошку», как это было принято при советской власти, где в конце стоял полу босой казахский мальчик и жадно глядел на московских студентов… которого она потом повстречала много лет спустя уже не как мальчика, а как президента Казахстана Назарбаева.
О на много рассказывала о дружбе с Чудаковыми. 
О смешном соседстве в комнате общежития МГУ СХОДИЛ с будущей последней первой леди СССР- Раисой Горбачевой.
О саге Пастернаков и истории публикации в Италии романа «Доктор Живаго», в которой Витторио принял прямейшее участие.
Как оказалась в Италии. Как рожала в незнакомой стране и семье свою дочь Ольгу, которая продолжила семейную династию славистов. 
Клара прожила яркую профессиональную (она возглавляла кафедру славистики венецианского университета).
Она была к тому же невероятно острым на язык и чутким к языку человеком.
Ее недавно вышедшие по-итальянски переводы пастернаковских стихов  из романа на голову выше и на человеческий рост глубже всех более ранних переводов
Мы познакомились ещё в моем детстве, как раз у наших родственников Пастернаков, а когда много позже я оказалась впервые в Венеции, Женя (Евгений Борисович) дал мне телефон и сказал: обязательно позвони и зайди к Витторио и Кларе.
Так я оказалась в этом доме на той террасе , на которой столько раз бывала потом.
Как Витторио сначала водил меня по дому, показывал библиотеку и картины.
А потом сказал - «а вот главная картина в моей коллекции»— и показал на окно в котором по каналу Джудекка плыла сама Венеция, Марко, таяли в солнечной дымке окутанные звоном колокольни
Я вспоминаю этот миг каждый раз, когда оказываюсь в этом доме.
И мы ещё за это выпьем— ,как говорил Витторио.
Но увы уже без него. И без нее. И без прежней жизни.
Среди чужих людей, говорящих на моем родном языке. Тех прежних людей уже нет.
И еще— нет всех тех, кого я не знала, но о ком я не могла вчера перестать думать, когда читали Кларины и мои любимые стихи по-русски.
Потому что это не только личная дата, тянущиеся нити из глубины детства и собственных корней ,
но и годовщина деоккупации Бучи. И одно с другим связано неразрывно.
Потому что этих людей убивали и убивают на этом же языке мои бывшие соотечественники.
Потому что те, кто должен был бы ощущать ответственность своей культуры делает вид, что ничего не происходит.
"И через нас" - формула знаменитого "Штутгартского исповедания вины" 1946 года, никто из его авторов не поддерживал нацистов, а многие были в сопротивлении.
Опускавшийся на колени в Варшаве, прося прощения у евреев от лица Германии, Вилли Брандт был активным антифашистом и борцом сопротивления.
Все разговоры о том, что «культура не виновата», «при чем тут Пушкин» , «Разве Достоевский устраивал Бучу» повторяются как дурная бесконечность недаром.
Дело не в том, читал ли насильник в Буче книги Достоевского или Пушкина. Конечно, не читал. Разве что проходил мимо в школе.
Дело не в этом, а  в том, что в каждой подобной дискуссии отчетливо видно, что именно своими родными поэтами, писателями и книгами, казалось бы, призывающими и учащими обратному, российская читающая «оппозиционная» «антивоенная» публика по-прежнему баррикадирует свою совесть от ответственности и авторефлексии.
И когда я читаю стихи , что помню с детства, что встают троицей сосен за бесконечным белым полем, что  стали частью кровообращения и дыхания— и потому мы вместе навсегда— я беру на себя и эту ответственность.
Это не вопрос выбора. Люби кататься— люби и саночки возить.
И я отказываюсь читать любимые стихи в качестве упражнения самозащиты и самообеления. 
Я отказываюсь носить принадлежность к культуре как знак отличия, как орден Z или антиZ.
Для тех, кто им живет, а не кичится, искусство , поэзия
не десерт , а хлеб и воздух. И чем глубже эта связь, тем острее ощущается ответственность за нее .
После Бучи я поняла, что не смогу вернуться— даже если Пу умрет завтра.
Как сказал Набоков, по аналогичному поводу:» не хочу случайно пожать руку убийце» .
Я не  вижу будущего без покаяния и пересмотра.
И  не вижу своего возвращения  Именно из-за физической невозможности ехать в таком милом знакомом ночном московском синем троллейбусе  не только с теми, кто убивал, пытал и насиловал, но и с теми, кто делал хорошие выставки и читал хорошие книги и не усвоил из них главного, продолжая старательно смотреть в другую сторону и делать вид, что ничего не случилось.
«Смоковница высилась невдалеке,
Совсем без плодов, только ветки да листья.
И Он ей сказал: «Для какой ты корысти?
Какая Мне радость в твоем столбняке?
Я жажду и алчу, а ты — пустоцвет,
И встреча с тобой безотрадней гранита.
О, как ты обидна и недаровита!Останься такой до скончания лет».
По дереву дрожь осужденья прошла,
Как молнии искра по громоотводу.
Смоковницу испепелило до тла…»
Стихотворение Пастернака из евангельского живаговского цикла называется «Чудо».
Мне трудно поверить, что чудом проклятая бесплодная смоковница внезапно расцветет и начнет приносить плоды…
И самое главное она не вернет убитых Россией — любимых единственных людей.
Замученных россиянами в подвалах, расстрелянными в упор, изнасилованных, разбомбленных, подкарауленных прицельными дронами…
«Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог.
Когда мы в смятеньи, тогда средь разброда
Оно настигает мгновенно, врасплох…»
Пишет дальше Пастернак.
Я верю в чудеса. Я бывала им свидетельницей. И даже не раз.
Своих усилий бывает недостаточно. Но чудеса никогда не случаются без собственных усилий . А сами усилия никогда не бывают напрасными— даже если чудес не случится.
«О как ты обидна и недаровита, останься такой до скончания лет…»
Сопротивление злу , таящемуся и в собственной культуре и в бывшем на вид таком либеральном и «своем» круге—не опция из меню, а повседневная обязанность каждого, для кого слова «искусство» и «поэзия» хоть что-то значат.
Не так важно, кто и что писал в прошлом . Принципиально важно, как мы , современники, читаем это сегодня. И берем ли мы эту ответственность за будущее культуры. Потому что без критического переосмысления корней, не будет ни леса, ни деревьев.
К счастью, будучи многоязычным человеком с не единственной идентичностью, я не привязана исключительно к родным затертым до крови березкам.ру.
К счастью , кроме смоковницы и березки, есть множество других деревьев.
Увы, некоторые из них не настоящие— они растения-паразиты. Это именно они паразитируют на европейской культурной традиции и «уходят корнями в небо»— так, напомню, называется официальный государственный российский проект на Биеннале.
И различение подлинного от подделки и эрзаца— тоже обязанность искусства.
На днях в Риме на конференции о будущ Европы выступала Anastasiya Shevchenko
Она, несмотря на разность наших кругов и позиций по важным вопросам и ее близости к хор.ру, вызывает у меня (в отличие от них) огромное уважение тем, сколько она делает для помощи и освобождения украинских пленных.
Она нашла те слова о российском присутствии на Биеннале, которые должна услышать Европа.
«Не позволяйте Путину диктовать вам правила. Играйте по своим правилам. Будьте непредсказуемы. Будьте быстры. Он хочет биеннале? Хорошо. Задержите этих российских артистов, в обмен 44 военнопленных с проблемами здоровья должны быть на свободе. Сделайте это ради Украины, которая стоит на передовой в защите демократических ценностей.
Пропаганда, пытки, тотальный контроль. Вот что Россия экспортирует вам. Сопротивляйтесь.
Я прошу вас стать Европой с зубами».
Конец цитаты.
Италия первая должна услышать. Но не слышит .
Потому что фронт кажется слишком далеко, а здесь куда удобнее и выгоднее вариться в котле заботливо помешиваемом российской пропагандой и деньгами: «искусство вне политики» всё неоднозначно «, «мы против цензуры « и размахивать псевдопацифистскими флажками вперемешку с серпом и молотом.
Или же в лучшем случае открывать фейковые музеи и выставки и читать салонные стихи не проживая их своей жизнью, а часто и вовсе используя в качестве операции прикрытия.
Искусство—это другое. Это —ответственность.
Жители просто жительствуют и жуют то, что предлагают им безответственные производители культуры равнодушия и безучастия.
Культуры потребления. Они и есть ее потребители. Но ответственность и на нас.
«Пьют, едят, идут себе куда-то, окна открывают, как вчера.»
Обыватели—есть такое русское слегка подзабытое слово.
Культура—по моему глубокому убеждению— его антоним.
Искусство— антоним обывательству. Любое подлинное искусство. Совершенно не обязательно политическое.
Об этом и писал Оден. В стихотворении, которое не случайно называется«В музее Изящных Искусств «
«В страданье толк они по-настоящему знали,
Старые мастера. Каким оно видится нам,
Понимали они: вот кто-то мучится в неодолимой печали,
А кто-то рядом — пьют, едят, идут себе куда-то,
Окна открывают, как вчера.
(…) Вот и на картине Брейгеля «Икар»: все так безмятежно
Отворачиваются от катастрофы. Пахарь, конечно,
Слышал всплеск и крик, но для него
Это не бог весть какая беда.
Солнце светило, как всегда,
В ту же воду, где только что скрылись белые ноги,
И роскошный корабль, с которого не могли не заметить,
Как мальчик падал с небес, шел своей дорогой —
Ему было важно вовремя куда-то доплыть.»…
Это перевод.
А вот подлинник:
«About suffering they were never wrong,
The Old Masters: how well they understood
Its human position; how it takes place
While someone else is eating or opening
        a window or just walking dully along;
How when the aged are reverently, passionately waiting
for the miraculous birth, there always must be
Children who did not specially want it to happen, skating
On a pond at the edge of the wood:
They never forgot
That even the dreadful martyrdom must run its course
Anyhow in a corner, some untidy spot
Where the dogs go on with their doggy life and the torturer's
      horse
Scratches its innocent behind on a tree.
In Brueghel's Icarus, for instance: how everything turns away
Quite leisurely from the disaster; the ploughman may
Have heard the splash, the forsaken cry,
But for him it was not an important failure; the sun shone
As it had to on the white legs disappearing into the green
water; and the expensive delicate ship that must have seen
Something amazing, a boy falling out of the sky
Had somewhere to get to and sailed calmly on.»
Светлая память всем убитым.